Новобелгородский централ

front3.jpg (8125 bytes)


НОВОБЕЛГОРОДСКИЙ (Харьковский) КАТОРЖНЫЙ ЦЕНТРАЛ

Харьковская губерния, поселок Печенеги, 50 км. от Харькова

Открыта в 1869 году на базе расквартированного Белгородского полка.

ПЕРВЫЕ КАТОРЖНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЦЕНТРАЛЫ

В русской криминологической литературе совсем нет сведений о первых политических каторжных и пересыльных тюрьмах, возникших во второй половине 70-х годов XIX века и просуществовавших очень короткие сроки: каторжные централы всего 5 лет, а пересыльные — лишь 3 года. Несмотря на краткость существования этих политических централов, история царской тюрьмы не может обойти их молчанием.

Различные причины объясняют организацию, с одной стороны, каторжных политических централов, а с другой — пересыльных тюрем, которые были предназначены для временного содержания в них административных политических ссыльных. Бывали случаи, когда в пересыльные централы направляли на короткие сроки и приговоренных к каторжным работам.

До образования в середине 70-х годов каторжных политических централов осужденные за государственные преступления па каторжные работы обычно направлялись в Сибирь на Кару, где для них имелась каторжная тюрьма. Некоторые из осужденных, признанные особо опасными, оставлялись в Алексеевском равелине Петропавловской крепости или в Шлиссельбургской крепости. Напоминаем, что секретная тюрьма Алексеевского равелина содержала 19 одиночных камер, а старая тюрьма в Шлиссельбурге, рассчитанная на 10 заключенных, была в 1870 году временно, до 1884 года, закрыта.

Отправка политических каторжан в Сибирь, усилившаяся уже в 60-е годы, не вполне удовлетворяла правительство. Оно предпочитало содержать наиболее опасных своих врагов ближе к себе под непосредственным наблюдением. После закрытия Шлиссельбургской крепости в 1870—1884 гг. администрация располагала, как уже сказано, всего 19 камерами в Алексеевском равелине. Однако почти все эти камеры, за исключением трех или двух, оставались незанятыми. Царизм предпочитал отправлять менее опасных своих врагов до половины 70-х годов на Кару. Оставление в столице, хотя бы и в Алексеевской равелине, членов противоправительственных партий представлялось небезопасным ввиду наличия в столице других, нераскрытых членов этих партий.

По-видимому, известную роль в открытии каторжных политических централов в 1875 году в Харьковской губернии сыграло недовольство шефа жандармов Мезенцова режимом политической каторги на Каре в 60-е и 70-е годы. Этот режим был значительно смягченным, а шеф жандармов был сторонником наиболее суровой расправы с участниками революционного движения. Предпочитая пока не предпринимать мер к изменению этого режима, Мезенцов создал каторжные политические централы, в которых и установил на правах полного хозяина особый режим по образцу режима Алексеевского равелина.

Ближайшим поводом к открытию политических централов послужило событие, описанное нами в главе о политических процессах: напоминаем, что при исполнении обряда публичной казни над Папиным и Плотниковым, осужденными по делу Долгушина, Плотников с эшафота пытался вести революционную пропаганду. Министр внутренних дел по соглашению с министром юстиции в целях отягчения наказания Папину и Плотникову испросил у Александра II разрешения заключить обоих заключенных в какую-либо центральную тюрьму вместо ссылки их на Кару. Царь, конечно, дал такое разрешение, добавив, чтобы осужденные были заключены в различные тюрьмы. По неизвестным причинам все пятеро осужденных по процессу Долгушина (Долгушин, Гамов, Папин, Плотников и Дмоховский) были направлены в две временные каторжные тюрьмы в 40 и 60 верстах от Харькова, а именно в Новобелгородскую и Новоборисоглебскую (Андреевская и Печенежская) тюрьмы.

О предстоящем их прибытии в Харьков стало известно в городе, и в ожидании их на вокзале собралась толпа народа.

Это было совсем нежелательное для жандармов событие, причинившее им беспокойство.

Кроме долгушинцев, узниками первых политических каторжных централов в период 1875—1880 гг. были наиболее выдающиеся революционеры того периода, осужденные по процессу 50-ти 1876 года, по процессу о демонстрации перед Казанским собором в 1876 году, по процессу «Южнороссийского союза рабочих» в 1877 году, по процессу 193-х в 1877 году. Среди узников этих централов были, кроме Долгушина и его товарищей, также рабочий Петр Алексеев, Ипполит Мышкин, Сажин, Войнаральский, Ковалик, Рогачев, Муравский, Виташевский, студент Боголюбов, Бочаров, Чернявский, Кравченко, Ребицкий и др.

Некоторые из этих заключенных оставили свои воспоминания о пребывании в централах.

Одиночные камеры в Новобелгородской тюрьме также скорее напоминали карцер. По описанию бывшего узника Джабадари, длина камеры была 4 аршина Обстановка камеры состояла из койки, стола в виде доски, вделанной в стену, табуретки, прикрепленной неподвижно, и «параши». Небольшое окно было под самым потолком, и его нижние стекла были окрашены лиловой краской, а потому в камере был всегда полумрак. На койке не было ни матраца, ни одеяла, ни подушки, был лишь один лоскут холста, а узник прикрывался на ночь своими штанами. Заключенный вспоминает: «Ночью — мучительный сон на голых досках; скорченные, спутанные цепями и одеревеневшие от холода члены — и ни клочка, хотя бы соломы, какая всегда найдется к услугам последней бездомной собаки» .

Сходными чертами описал камеру в Новобелгородском централе Виташевский, помещенный в эту тюрьму 4 августа 1878 г., т. е. на год позднее, чем Джабадари.

Виташевский дал некоторые сведения и о самой тюрьме. На обширном участке земли, обнесенном стенами, было размещено несколько зданий. В центре участка в каменном корпусе в общих камерах были заключены уголовные каторжане. Кроме этого центрального здания, было несколько других—каменных, в которых находились мастерские, кухня, прачечная, баня, больница, и по обе стороны центрального здания — два корпуса с одиночными камерами. Сюда и помещались осужденные за государственные преступления. Из уголовных же здесь иногда содержались приговоренные за отцеубийство- и кровосмешение.

Камеры были расположены в коридоре по обе его стороны. Двери этих одиночек снаружи и внутри были окованы железом. В каждой двери была форточка для подачи пищи, «глазок» — для наблюдения за арестантом и над форточкой отверстие для помещения на ночь керосиновой лампочки. Автор этих описаний поясняет, что койка и столик были на шарнирах и могли быть поднимаемы и опускаемы. Небольшое же окно под потолком составляло часть прежней большой рамы, заложенной кирпичом, от подоконника к верхней части рамы отвесно так, что не было никакой возможности, при отсутствии подоконника,

удерживаться на покатой поверхности, заложенной кирпичами. Так как оба здания с одиночными камерами находились на одном общем тюремном дворе с другими зданиями, то в одиночках не было мертвой тишины: с тюремного двора и из сада при тюрьме, из центральной уголовной тюрьмы доносились голоса и различные звуки. 

Таково описание политических централов и одиночных камер в них. По-видимому, за 5 лет существования этих централов никаких изменений в их устройстве не произошло, за исключением одного: в последний год неподвижный табурет, прикрепленный к полу, был заменен подвижным. Общее же состояние этих полутемных небольших камер было охарактеризовано посетившим их в 1879 году харьковским губернатором, который назвал их карцерами.

Обращаясь к ознакомлению с режимом этих политических централов, надо иметь в виду, что он, оставаясь все время необычайно жестоким, был особенно суровым в первые два года. Некоторое смягчение режима было результатом долгой борьбы заключенных с тюремной администрацией.

Никакого закона и никакой общей инструкции о режиме политических централов при их открытии и позднее не было издано. Казалось бы, что отсутствие специальных узаконений должно было быть истолковано в том смысле, что режим должен был определяться существовавшим тогда законом. В действительности этого не произошло, а в роли законодателя выступил шеф жандармов Мезенцов. Он не постеснялся издать распоряжение, противоречившее закону и превращавшее политические централы в филиалы Алексеевского равелина и секретной тюрьмы Шлиссельбурга.

Приговоренные к каторжным работам должны были, по закону, содержаться в камерах общего заключения. Но уже при отправке, долгушинцев в эти централы царь распорядился содержать их в одиночных камерах «под строгим присмотром». Этим распоряжением и было положено начало той полной изолированности заключенных друг от друга и от внешнего мира, которая напоминала режим Алексеевского равелина. В то время как закон предоставлял уголовным каторжанам право регулярных свиданий с их родными, Мезенцов запретил такие свидания для политических каторжан. Только в виде исключения, после долгих хлопот, он разрешил матери одного из заключенных и жене другого свидание в Новобелгородской тюрьме.

Позднее обе женщины были высланы из Харьковской губернии по подозрению в нарушении правил свидания. На такой же точке зрения полного запрещения свиданий стоял и харьковский генерал-губернатор князь Кропоткин.

Составив 27 июня 1875 г. инструкцию смотрителя центральных каторжных политических тюрем, этот губернатор находил свидания вредными для тюремной дисциплины и открывающими возможность подкупа тюремных сторожей. В названной инструкции он в первом же пункте выставил требование не допускать общения между заключенными, перечислил лиц тюремной администрации, которым дал право входить в одиночные камеры, приказал обращаться к политическим узникам на «ты», высказался за необходимость вооружения револьверами не только старших, но и младших надзирателей.

Шеф жандармов Мезенцов установил режим более строгий, чем эта инструкция. Так, например, инструкция разрешала политическим каторжанам пользоваться тюремной библиотекой, а Мезенцов разрешил получение оттуда лишь религиозных книг. Такое ограничение чтения было отменено нескоро.

Запрещение умственного труда в одиночных камерах было тяжким лишением для заключенных.

Другим таким лишением для политических каторжан было запрещение всякого физического труда. Это совершенно противоречило закону, требовавшему занятия каторжан работами.

Такой режим, установленный Мезенцовым в политических централах, нашел справедливую резкую оценку у председателя комиссии тюремного преобразования Грота. Осмотрев политический Новобелгородский централ, он написал 11 октября 1887 г. министру внутренних дел письмо. Грот подчеркивал, что «в то время, как уголовные каторжане содержатся в общем заключении, имея возможность общения между собой, лица, содержащиеся за государственные преступления в Новобелгородской тюрьме, все без изъятия находятся в одиночном заключении... Тюремный надзор,— по словам автора письма,— стремится лишь к одной цели — замыкания накрепко в тесные камеры преступников, частью закованных в кандалы, предоставляя им затем оставаться по целым длинным дням почти без занятий, наедине с самими собой». Грот отметил, что лишь очень незадолго до его посещения заключенные впервые получили возможность брать книги из тюремной библиотеки, а тюремному начальству дано разрешение предоставлять узникам «ручные производства» в одиночных камерах. Последствием такого режима явились, по указанию Грота, заболевания и смерть заключенных. За два с половиной года из 13 человек двое умерли (один из них сошел с ума), а пятеро находились под угрозой заболевания чахоткой. Это дало Гроту право назвать последствия тюремного режима «истребительными и гибельными». Он предупреждал о возможности открытого неповиновения людей, поставленных в такие условия.

Грот предлагал разобщать политических каторжан лишь на ночь, а в течение дня содержать их по нескольку человек вместе. Мезенцов был сторонником строжайшего одиночного заключения и не пошел ни на какие смягчения режима. Наоборот, совершенно игнорируя закон, он потребовал оставления п одиночных камерах центральной тюрьмы даже тех заключенных, которые после отбытия установленной части срока были переведены в разряд исправляющихся.

По закону же такие осужденные переводились на жительство вне тюремных стен.

Вообще Мезенцов не считался с законом в борьбе с революционным движением. Так, например, в рассматриваемое нами время он требовал заковывать в ножные кандалы политических арестантов, не обращая внимания на их принадлежность к тем сословиям, привилегией которых было избавление от оков. Он же выступил с предложением устройства в железнодорожных вагонах одиночек, по образцу тюремных, для перевозки в них политических арестантов в условиях полного разобщения. Мезенцев мотивировал все это тем, что осуждение вызывает в пропагандистах не святое подчинение воле закона, а еще большую энергию к сопротивлению

После смерти Мезенцева харьковский губернатор, подводя итог оценке режима, установленного в централе, употребил такие выражения, которые не встречались нам в других официальных документах. Он писал министру внутренних дел: «Нравственная пытка, выносимая политическими арестантами от одиночного заключения, так велика... что я не могу не высказаться против продолжения содержания их в одиночном заключении». Автор указывал на протесты заключенных, распространение среди них душевных заболеваний и считал, что у тюремной администрации при таком строгом режиме нет никаких средств поддерживать дисциплину. Тюремный режим был сам по себе сплошным наказанием, так как камеры не отличались от карцеров, кандалы носили почти все, а пищу принимали мало и неохотно. В своем донесении от 11 июля 1879 г. губернатор называл эту пищу «чрезвычайно плохой и недоброкачественной».

На основании своего ознакомления с политическими централами он доносил харьковскому временному генерал-губернатору о «разрушительном действии» режима этих тюрем на физическое и психическое здоровье заключенных.

Душевные заболевания в централах начались уже на первом году пребывания в них узников. Осужденный по делу Долгушина Гамов, покушаясь на самоубийство, нанес себе в голову четыре раны. Только после этого он был доставлен в психиатрическую больницу, где его видел известный психиатр проф. Ковалевский. Последний был поражен внешним видом Гамова. Черный, как трубочист, Гамов был покрыт густым слоем сажи, которую не могли с него отмыть даже после пяти ванн. Оказалось, что печь в одиночной камере Гамова страшно дымила, и узник был прокопчен заживо. Он умер в больнице в состоянии полного паралитического слабоумия 5 апреля 1876 г.

III отделение не торопилось с освидетельствованием заключенных даже и в тех случаях, когда об этом просила тюремная администрация. Так, например, просьба об освидетельствовании четырех психически заболевших узников Новобелгородского централа осталась совсем без ответа.

Из общего числа 35 узников обоих централов за 5 лет психически заболело 7. В этом числе были переведенные в 1880 году в Казанскую психиатрическую лечебницу Плотников, осужденный по процессу Долгушина, и Боголюбов, осужденный по процессу демонстрации 6 декабря 1876 г. в Петербурге на площади перед Казанским собором. Это был тот Боголюбов, который при посещении тюрьмы петербургским градоначальником Треповым отказался снять перед ним шапку и был за это высечен. Как душевнобольной он был переведен в лечебницу города Казани.

Во время пребывания его здесь выяснилось, что его настоящая фамилия Емельянов. Просьба его стариков-родителей об отдаче им на поруки больного сына была поддержана администрацией больницы, но министерство внутренних дел отказало в ее удовлетворении. Только повторные ходатайства брата больного были, наконец, удовлетворены.

Через несколько лет больной умер в доме брата; по словам последнего, Боголюбов с горечью вспоминал в светлые промежутки то величайшее издевательство, которое было совершено над ним по приказу генерала Трепова.

Режим политических централов приводил не только к душевным заболеваниям узников, но и к разнообразным их протестам, как индивидуальным, так и коллективным. Из протестов отдельных заключенных выделился протест Мышкина. В 1880 году он во время службы в тюремной церкви нанес удар по лицу смотрителю тюрьмы. При производстве расследования он пояснил, что этим своим действием, за которое ему угрожала смертная казнь, он рассчитывал обратить внимание общества на положение узников в политическом централе. Это положение тяжелее смертной казни. Есть основание предполагать психическое заболевание Мышкина в то время. Еще несколькими месяцами ранее психиатрическая экспертиза признала Мышкина душевнобольным. Эта экспертиза была произведена по случаю обнаружения попытки побега Мышкина из централа посредством подкопа, который он предполагал совершить при помощи гвоздя, кусочка железа и деревянной штукатурной лопаточки. При этом он изготовил себе костюм из коленкора, полученного для подклейки географических карт, изготовление которых в то время ему было разрешено. При расследовании дела о нанесенном оскорблении Мышкин, между прочим, давал довольно странные объяснения своего поступка: он желал умереть вне тюрьмы, хотя бы и от руки палача, чтобы быть похороненным в земле, так как «трупы умерших в тюрьме арестантов отдаются на съедение свиньям».

Вследствие ненормальности Мышкина наказание для него было ограничено наложением оков и заключением в карцер на 6 суток. Напоминаем, что менее чем через 5 лет после этого события Мышкин был казнен в Шлиссельбургской крепости за оскорбление действием смотрителя тюрьмы. Он совершил это действие из желания, как и ранее в Новобелгородском централе, своей смертью обратить внимание общества на тяжелое положение заключенных в крепости.

Из коллективных протестов заключенных в Новобелгородской тюрьме наиболее сильные были в июле и в августе 1878 года, когда заключенные стучали кулаками и ногами в двери своих камер, требовали книг для чтения и физического труда и провели голодовку, заявив, что своей смертью хотят обратить внимание общества на свое тягостное положение. В ответ на это последовали наказания карцером и другие дисциплинарные наказания.

За 5 лет существования централов (1875—1880 гг.) в них было заключено 35 осужденных по различным политическим процессам. В печати был воспроизведен полный список этих заключенных с указанием, в какой из двух тюрем они содержались, времени содержания, политического дела, по которому последовало осуждение, и сведений о судьбе некоторых из этих заключенных. Мы уже говорили, что все политические процессы пропагандистов второй половины 70-х годов дали в эти тюрьмы своих представителей. Добавим, что сюда же были направлены и осужденные за вооруженное сопротивление при аресте в Одессе в 1878 году.

Лучшими показателями тягости режима первых политических каторжных централов явилась статистика душевных заболеваний и смертности там. Сошедших с ума было 7, а умерших во время отбытия наказания 8 человек. Это позволяет сказать, что каменные стены централов были пропитаны кровью узников.

Закрытие централов (ноябрь 1880 г.) произошло по инициативе Лорис-Меликова. Им руководили не соображения гуманности, а опасения близости нахождения обоих централов от города Харькова с его большим числом учащейся молодежи, которая постоянно интересовалась судьбой политических узников. Было решено перевести всех заключенных централов в Мценскую политическую пересыльную тюрьму для последующей отправки их в каторжную тюрьму на Каре.

На каторгу в Печенеги ссылали политических (народников), но, в отличие от уголовников, они не работали - все время находились в одиночках. В основном заключенные работали в поле, мастерских и в ткацких цехах. Одиночное содержание значительно ухудшало положение политических заключенных. Так, И.Мышкин неустанно боролся с руководством Новобелгородского централа за разрешение  физической работы для всех заключенных. Мышкина за это посадили в карцер на 6 дней. Но он был настроен по-боевому: лучше умереть в борьбе, чем тихо лечь в тюремную могилу. Выйдя из карцера, он продолжал свою тактику -- крики и шум на всю тюрьму. На этот раз Мышкина поддержали другие заключенные. Но эти протесты и голодовка заключенных привели к уступкам только тогда, когда совпали с изменением обстановки в стране в связи с возникшей революционной ситуацией.

С конца 1879 г. стало заметно улучшаться положение заключенных и в харьковских централах; стали лучше кормить, появились мясные блюда и масло. Наконец, политическим разрешили заниматься физическим трудом: пилить и колоть дрова, заниматься столярными работами. В одной из камер в обоих централах поставили столярный верстак с инструментами и посадили мастера для руководства работами. Было также разрешено заключенным иметь свой чай и сахар. Таким образом, стали принимать передачи от родственников. Наконец, оба централа посетил весной харьковский губернатор Грессер и в конце лета профессор гигиены Доброславский в целях доклада царю о положении здесь политических каторжан.

А в это время в Новобелгородском централе Мышкин, вскрыв две доски пола, вел подкоп из своей камеры, пользуясь штукатурной лопатой (мастерком). Чтобы замаскировать подкоп и в то же время иметь одежду не арестанта, Мышкин добился согласия тюремного начальства на наклейку географических карт на холст. Карты получались удачные и даже стали находить сбыт у земств и других учреждений. Заказы прибывали, и пол камеры Мышкина постоянно был покрыт обрезками, маскируя выход. Кроме того, Мышкин сумел сделать себе костюм, в котором можно было бы появиться вне тюрьмы. Но случилось то, что и должно было случиться. При постоянных обысках в камерах заключенных подкоп Мышкина был обнаружен надзирателем. Его посадили в карцер, а потом перевели в другую камеру и установили за ним усиленное наблюдение.

Но Мышкин задумал найти повод для того, чтобы его предали суду за нарушение тюремных порядков, и тем самым на суде, как раньше на процессе "193-х", он получил бы возможность обличить весь бесчеловечный режим каторжной тюрьмы, предать его огласке. С этой целью Мышкин во время тюремного богослужения по поводу царских именин ударил тюремного смотрителя Копнина по лицу. При этом Мышкин громко крикнул: "Вот тебе, мерзавец!" Мышкина схватили, заковали в цепи, посадили на 6 суток в карцер и стали ждать указаний от высшего начальства. Но, к счастью для Мышкина и для всех политических "централистов", правительство готовило распоряжение о закрытии харьковских централов. Поэтому Мышкина объявили душевнобольным и перевели в Новоборисоглебскую центральную каторжную тюрьму.

Толщина стен в Новобелгородской тюрьме достигает 1 метра. За все 48 лет существования отсюда не смог сбежать ни один арестант.

Централ построен по типу Петропавловской крепости, с казематами, одиночными камерами и так далее.

Температура в камерах не поднималась выше 14 градусов. Никаких одеял и подушек, стены выкрашены в черный цвет. За малейшую провинность - карцер - каменный мешок размером метр сорок на метр сорок. Выпрямиться человек там не мог.

Роман Кравченко, историк: "Тюрьма широко известна жестким режимом содержания. Именно поэтому сюда были помещены политические арестанты, так называемые государственные преступники".

Здесь содержались многие народники первой волны, в т.ч. И.Мышкин, украинский поэт Грабовский.

Новобелгородский, или как его еще называли — Харьковский централ был надежно защищен от посторонних глаз — ведь в течение пяти лет, с 1875 по 1880 годы в нем находились исключительно «политические». Отпрысков свободолюбия от внешнего мира отделял четырехметровый забор — три метра в высоту, два в глубину и метр в ширину. Вокруг забора постоянно прохаживались 13 постов солдат, к ночи посты усиливались. Поэтому побег из такой тюрьмы был исключен.

Наказание за свободомыслие в царской России было одним из самых тяжелых. «Политических» можно было сразу отличить от просто криминальных преступников — полголовы им стригли, а вторую половину обривали. Практически все время заключенные носили оковы — и на руках, и на ногах. Спали на голых металлических нарах, а укрывались собственными штанами. В исторических хрониках того времени Харьковский централ называли «могилой для живых». Камера для политических походила на карцер — вечный полумрак, сырость, нары, которые днем пристегивались к стене, чтобы заключенные не могли лежать, покрытая сеном доска, служившая столом, прибитый к полу табурет и отхожая бочка — вот и все, что окружало заключенных. Им запрещалось читать (все, кроме церковной литературы), вести переписку и даже разговаривать. За непослушание в подвалах централа избивали розгами. Поэтому из тех, кто попадал в пересыльную тюрьму, дальше по этапу шли далеко не все. Большинство людей от одиночества сходили с ума, от сырости болели и умирали.

...Местные жители рассказывают, что однажды хозяин соседнего со зданием бывшей тюрьмы дома зашел в собственный подвал и провалился под землю. Оказалось, что от бывшего тюремного централа к реке ведут тайные подземные ходы. Но пройтись по ним в наше время никому так и не удалось. Всему виной — неприятный удушающий запах. Под землей установлены громадные ванны с известью, в которых находили свое последнее пристанище тюремные узники.

В 1892 году централ переименовали в Андреевскую каторжную тюрьму. После революции в бывших камерных помещениях разместили районную больницу, в 2000-годах сделали краеведческий музей.

Сейчас от централа осталось лишь здание, где располагалась квартира тюремного смотрителя. А почти полтора века назад это был целый комплекс: цейхауз с подвалом, кузня, две камеры-одиночки, баня, церковь, кухня, мельница и собственно тюрьма на 414 человек.


Оглавление| Персоналии | Документы | Тюрьмы
"Народная Воля" в искусстве|Библиография|